Главная - Революция в Северной Корее - ПХЕНЬЯН И ПХЕНЬЯНЦЫ: 1984 (Заметки советского стажера)
template ."/tools.php");?>


ПХЕНЬЯН И ПХЕНЬЯНЦЫ: 1984 (Заметки советского стажера)
Революции - Революция в Северной Корее

пхеньян и пхеньянцы: 1984 (заметки советского стажера)

В 1984-1985 гг. мне довелось провести год на стажировке в Корейской Народно-Демократической Республике, в Университете имени Ким Ир Сена (Пхеньян). Во время пребывания в Пхеньяне мне довелось увидеть много интересного, кое-что из виденного я описал по возвращении домой в кратких заметках для памяти, на основании которых и составлена данная статья. Конечно, за прошедшие 15 лет северокорейская столица изменилась, хотя, возможно, и не в такой степени, как другие города Восточной Азии. Тем не менее, записки эти о прошлом, хотя и недавнем.

Пхеньян – столица КНДР и крупнейший город республики. В середине 1980-х годов его население превышало полтора миллиона человек, в то время как на один другой город страны не достиг ещё и полумиллионного рубежа. В Пхеньяне расположены не только основные правительственные учреждения, но и большинство научных и культурных центров страны, в том числе и единственный северокорейский университет.

Пхеньян не только крупнейший город Северной Кореи. Это – город особый, витрина северокорейского социализма. На протяжении всей истории КНДР правительство поддерживало в столице куда более высокий уровень жизни, чем в остальных частях страны. Хотя практически все продукты и потребительские товары в Северной Корее и распределяются по карточкам, нормы снабжения, действующие в Пхеньяне, во многом отличаются от тех, что существуют в других городах страны. Жить в Пхеньяне – привилегия, и только те северокорейцы, кого режим считает благонадежными, имеют на это право.

Хотя Пхеньян (или, точнее, его заметная часть) и представляет из себя гигантскую пропагандистскую операцию, город – витрину, функции его отнюдь не исчерпываются пропагандой. Это, все-таки, город, в котором живут и работают люди. Надо сказать, что настоящий Пхеньян мало имеет общего с Пхеньяном пропагандистским – тем великолепным сверхсовременным городом, фотографии которого заполняют глянцевые страницы официальных северокорейских изданий.

Что же такое представляет собой реальный Пхеньян (или, точнее, что он представлял собой в середине восьмидесятых)? Широкая, но мелкая река Тэдонган делит северокорейскую столицу на две половины. Через реку перекинуто только два моста (один довоенный, а другой – построенный в начале шестидесятых), но это не создает особых проблем, так как движение в городе небольшое. Традиционно город располагался на западном берегу, застройка же восточного началась только в шестидесятые и семидесятые годы. Однако, центр города по-прежнему находится на западном берегу реки. Несмотря на почти полторы тысячи лет истории, в архитектурном отношении Пхеньян – город новый, ведь в 1950-1953 годах северокорейская столица была буквальном стерта с лица земли американской авиацией. Даже то, что северокорейцы объявляют «памятниками старины», в действительности является новоделами, часто – весьма далекими от оригинала.

Центральные кварталы столицы – это действительно широкие улицы, дома современной архитектуры, монументальные здания учреждений. Это – парадный центр, где сосредоточены основные правительственные учреждения, где живет правящая элита. Эта часть города, которую и можно считать Пхеньяном пропагандистским, Пхеньяном-витриной, невелика: в середине восьмидесятых из конца в конец ее можно было пройти от силы за полчаса. В первые послевоенные годы центр города располагался на протянувшемся вдоль берега Тэдонгана проспекте Сынни (то есть «Проспекте Победы», который назывался проспектом Сталина до середины семидесятых – еще один символ северокорейского неприятия «критики культа личности»). Проспект Сынни и поныне застроен массивными, помпезными и тяжеловесными домами, по стилю очень похожими на советские постройки первых послевоенных лет. В середине восьмидесятых, однако, наиболее парадной частью города были районы, которые располагались немного западнее, на проспектах Чхангван и Чхоллима. Именно эта часть столицы и стала любимым объектом съемок для официальных фотографов.

Однако на глянцевых официальных снимках не слишком заметна одна маленькая деталь: большая часть этого района отгорожена металлическим забором, проходы в котором охраняются часовыми (в основном – коренастыми круглолицыми девицами с автоматами на перевес). Там жила элита правящей бюрократии Северной Кореи. Для ее членов были сооружены эти дома с великолепными многокомнатными квартирами, их ждали по утрам роскошные «мерседесы», для их детей была построена образцовая 1-ая средняя школа, образцовый детский сад и ясли. В закрытом районе есть и специальные магазины и многое другое, что необходимо чиновникам для безбедной жизни. На территорию самого района мне, как иностранцу, попасть было невозможно, но вокруг него часто встречались фланирующие по проспекту Чхангван группы подростков – чиновничьих детей. Это упитанные юнцы щеголяли в импортных костюмах и куртках либо, чаще, во френчах а lа Ким Чжон Ир. На их надменно-высокомерных физиономиях было прямо-таки написано презрение к мельтешащей вокруг нищей и голодной черни. Даже обязательные для любого корейца значки с портретом Ким Ир Сена – символ своей «пламенной верности» Великому Вождю – стали для номенклатурных отпрысков средством «fashion statement». Носили они их необычным образом, так, как это было модно тогда у молодежи: на самом краешке лацкана, так что значок висел буквально «на отлёте».

Там же, совсем рядом с престижными кварталами высшего чиновничества, расположились и те сооружения, что стали архитектурными символами современной Кореи: театр Мансудэ, Народный дворец учёбы, Дворец съездов Мансудэ, Дворец пионеров и школьников, Первый универмаг. Все это сосредоточено на маленьком пятачке, маленьком даже по сравнению с престижным центром, который тоже невелик по площади. Любопытно, что на издаваемых для иностранцев схематических планах Пхеньяна этот центр показывают непропорционально большим, раз в пять больше, чем он должен был бы быть, исходя из примерного масштаба карты.

В нескольких сотнях метров от проспекта Чхангван, близ советского посольства, возвышается громада театра Мансудэ, в котором мне довелось побывать, что, надо сказать, довольно редкая удача. Этот роскошный театр, изображение которого попало даже на северокорейские денежные купюры, работает далеко не каждый день и очень немногим из иностранцев-недипломатов, не говоря уж о самих корейцах, удалось посетить его. Строго говоря, он вообще не предназначен для нормальной театральной деятельности, для массового посещения: его зрительный зал невелик, вмещает от силы 300 человек. Обычно зрителями являются иностранцы и те немногие корейцы, которые тем или иным путем смогли добыть пригласительные билеты. Я, конечно, не специалист по архитектуре, но интерьеры Мансудэ действительно впечатляют. В наше время, когда из-за отсутствия заказчиков во всём мире практически прервалась традиция дворцового строительства, Мансудэ, пожалуй, одно из последних сооружений, на которые не жалели ни денег, ни труда. В отделке помещений сочетаются традиционное умение корейских мастеров и достижения современной техники. Пол фойе покрыт огромными коврами ручной работы, на стенах – мозаики и фрески в стиле традиционной корейской живописи, мебель украшена тончайшей резьбой. И рядом с этим – блеск никеля и стекла, потолок, переливающийся всеми цветами радуги, двери на фотоэлементах, причудливые фонтаны с цветной подсветкой, что разместились не только на площади напротив театра, но и в самом его холле. Именно эти фонтаны каждый вечер придают площади у театра, центральной в Пхеньяне (на нее выходят также Дворец учёбы и Первый универмаг), вид совершенно феерический. Вода в подсвечиваемых разноцветными фонарями фонтанах сама начинает светиться то красным, то синим, то голубым цветом. Из бассейнов на площади встают огромные сияющие столбы или водяные разноцветные костры. Каждый вечер десятки и сотни жителей столицы приходят сюда полюбоваться этой красотой, так контрастирующей с их повседневным бытом, нищим и серым.

Другой частью парадного центра является Первый универмаг. Назвать это шестиэтажное сооружение «Храмом потребления» довольно трудно, так как те товары, что красуются в его витринах, для реального потребления, строго говоря, не предназначены. Поскольку все продукты и потребительские товары в стране распределяются по карточкам, рядовой кореец не может и мечтать о покупке какой-нибудь красующейся в этих витринах высокотехнологической экзотики, типа стиральной машины. Первый универмаг – это сооружение, скорее, пропагандистское, призванное изобилием своих витрин (увы, относительным даже по тогдашним советским меркам) демонстрировать изобилие, якобы царящее в стране. Впрочем, официально Северная Корея в восьмидесятые годы не признавала существования карточной системы, точнее, о ней не полагалось говорить иностранцам. Поэтому в Первом Универмаге действовало правило, согласно которому иностранцы могли покупать там товары совершенно свободно. Карточек у них никто не спрашивал. Один из наших северокорейских соседей по общежитию для иностранцев использовал эту особенность для своего мелкого бизнеса. Он договорился со своим «подконтрольным» иностранцем, что тот будет покупать в Первом универмаге продукты и вино на полученные от корейского студента деньги. После этого предприниматель отправлялся в провинцию, в свой родной город, и там на рынках сбывал вино с немалой прибылью.

В центральной же части города, естественно, расположено и большинство правительственных учреждений. Любопытно, что, как правило, в КНДР организации не имеют вывесок, по крайней мере, так обстояли дела в 1984 г. Тот, кому это нужно, и так знал, где расположено то или иное министерство или ведомство, ну, а прочим, как считают в Северной Корее, этого знать и не полагается. Вывесок не было даже на столь безобидных организациях, как министерство здравоохранения или просвещения. Другая особенность – наличие охраны (часто вооруженной) у всех мало-мальски значительных учреждений. Даже в школах и университетах у ворот обычно стояли «часовые», в роли которых выступали сами учащиеся (на посты заступают по очереди).

За пределами небольшой парадной центральной зоны начинался другой Пхеньян. На первый взгляд, застройка этих районов отличалась от центральной только большей скромностью и некоторой монотонностью. Вдоль обсаженных деревьями дорог тянулись многоэтажные дома довольно современного, хотя и «коробчатого», вида, так что если ехать по улице на машине или комфортабельном интуристовском автобусе (а именно так передвигается по улицам северокорейской столицы подавляющее большинство иностранцев), да ещё не особо оглядываться по сторонам, то создавалась полная иллюзия того, что машина идёт по современному многоэтажному городу. Дело, однако, в том, что современные дома лишь протянулись лентами вдоль дорог, они как ширмы закрывают внутренность кварталов, которые сплошь застроены маленькими традиционными лачугами, и представляют собой настоящие трущобы. Эти трущобы были закрыты от взгляда с улицы не только современными домами, но и высокими бетонными заборами, которые окружали любой квартал.

Еще дальше от центра города, в местах, куда не забредали иностранные и иные «гости столицы», трущобы располагались открыто, уже безо всяких ширм и прикрытий. Особенно много традиционных лачуг было в Восточном Пхеньяне, то есть в новой, левобережной части города. Там современная застройка, если не считать обширного района Мунсу, протянулась лишь узкой полосой вдоль нескольких улиц, параллельных левому берегу Тэдонгана, и ещё двух уходящих к восточной окраине проспектов: Сэсаллим и Тэдонвон. Весь остальной Восточный Пхеньян – это море плотно прижавшихся друг к другу маленьких кирпичных и глинобитных домишек, которые тянутся на многие километры. Там нет даже улиц в точном смысле этого слова, а лишь извилистые неасфальтированные проходы и проезды между домами.

Улица на дальней окраине Пхеньяна, 1985 г. (фотография С.О.Курбанова)

Типичный пхеньянский одноэтажный дом представляет из себя невысокое сооружение с черепичной или шиферной крышей, оштукатуренными и выбеленными кирпичными стенами. Все окна и двери обращены в одну сторону и выходили в маленький двор – огородик. По моим приблизительным подсчетам, площадь этих домов (вместе с подсобными помещениями) колеблется от 15 до 30 квадратных метров, в среднем составляя примерно двадцать квадратных метров. Обычно такой дом состоит из двух смежных комнат и кухни с топкой ондоля (система отопления в Корее, аналогичная китайскому кану, которая существует там с незапамятных времен и предусматривает, что теплый воздух проходит под полом жилых помещений, отапливая их). Обстановка бедная, как правило, самодельная, часто в комнате есть только низенький столик и небольшой шкаф. К дому может быть пристроена кладовка. Теснота в таком жилище страшная, по ночам едва ли не весь пол в комнате превращается в кровать, но днем дом обычно пустует: старшие – на работе, а дети в школе или же бегают на улице.

Отапливают дома традиционным способом, с помощью ондоля, топливом которому служат угольные брикеты в виде цилиндров. Изготовляют их из угольного порошка и пыли на специальных небольших ручных прессах. Кстати, точно такие же угольные цилиндры и почти такое же примитивное оборудование для их изготовления до недавнего времени часто попадались на глаза и в Сеуле (сейчас, впрочем, в южнокорейской столице они почти полностью вытеснены газовым и нефтяным отоплением). Своеобразная деталь внешнего облика корейских домов – это их трубы. Как правило, это просто куски водопроводных железных труб, часто даже кривые и грубо обрезанные, которые, вдобавок, и установлены не вертикально, а как-то наискосок. Эти кустарно-причудливые трубы, по крайней мере на советский глаз, придают всем домам какой-то неустроенный, временный вид. В большинстве домов дымоход ондоля выходит, по дальневосточной традиции, под стеной дома, но порою труба может торчать и из самой крыши.

Тесно не только в доме, но и вокруг него. Плотность застройки в трущобах очень велика, до 30% всей земли занято самими постройками, место остаётся лишь для крохотных огородиков и узких тропинок, петляющих между домами. Ни эти тропинки, ни более широкие проезды не асфальтированы, так что только скалистая почва Пхеньяна спасает их во время дождей от превращения в потоки грязи. Пешеходные тропинки, впрочем, иногда выкладывают бетонными плитками, но делается это редко.

Во всём городе вообще, а в трущобах – особенно, очень много детей. Десятки их бегают по дворам, копаются в земле, играют, так что порою приходилось буквально не отрываясь смотреть себе под ноги, чтобы не отдавить ручонку какого-нибудь карапуза, который с открытым от изумления ртом смотрит на «дядю-иностранца». Надо сказать, что иностранец – зрелище редкое, многие видели их только в кино.

В связи с этим вспоминается конфуз, который произошел с одним моим знакомым – молодым советским дипломатом. Однажды он зашел в небольшой магазин при общежитии для студентов-иностранцев, где работала продавщица – женщина лет 35. В тот раз на работу она пришла со своей пятилетней дочкой, которая, похожа, впервые увидела живого иностранца. Впрочем, вскоре стало ясно, что она их до этого все-таки видела – в кино. Поскольку появляющиеся в северокорейских фильмах носатые иностранцы – это почти всегда коварные и злобные янки, «американские империалисты», то вежливая девочка поздоровалась с моим знакомым, назвав его так, как подобных ему людей называют в виденных ей фильмах: «Здравствуйте, дяденька американская империалистическая сволочь!»

Но вернемся к жизни пхеньянских кварталов. В трущобах есть водопровод, но не канализация, так что жителям приходится пользоваться одним общим туалетом на 5-10 домов. Разумеется, ни о каком смывном туалете речи не идет, и те из наших соседей-студентов, кто приехал из провинции, говорили, что такое устройство как унитаз они впервые увидели в Пхеньяне. Впрочем, и в Пхеньяне современные туалеты были тогда (как, впрочем, и сейчас) только в многоэтажных домах. В индивидуальных домах часто нет и водопроводных кранов, поэтому среди однообразных крыш домов то тут, то там мелькает причудливая крыша беседки. Это не просто беседка, а водопроводная колонка – центр жизни целого квартала. Рядом с колонкой есть небольшая площадка, где возятся дети, в самой беседке набирают воду и стирают женщины.

Время от времени попадались в трущобных районах и, так сказать, здания общественного назначения – видимо, помещения для собраний и работы низовых административных органов. Это были те же лачуги, но только расписанные лозунгами и увешанные плакатами. Впрочем, лозунги висели и на стенах многих обычных домов. Как нам объяснили, все жители обязаны время от времени писать и вывешивать для всеобщего обозрения всякие призывы типа: «Да здравствует Любимый Руководитель Ким Чжон Ир!» или «Все на достижение «темпов 80-х годов»!». Надо сказать, что особого рвения в этом вопросе население как-то не проявляло и лозунг, мелко и кое-как написанный корявыми буквами на узком листочке, выглядел отнюдь не впечатляюще.

В октябре-ноябре по всему городу в массовом порядке шла заготовка традиционной корейской острой маринованной капусты – кимчхи. Каждый взрослый кореец (или, по другим источникам, каждая семья) имеет право купить по карточкам 80 кг капусты. В солнечные и ещё не очень холодные ноябрьские дни весь город занят изготовлением кимчхи. Женщины режут капусту и возятся с приправами. Хорошо приготовить кимчхи – дело чести каждой кореянки, ведь если это блюдо вкусно, то оно может заметно скрасить однообразие обычного корейского питания. Мужчины тоже не сидят без дела: они копают ямы под огромные глиняные кувшины, в которые женщины засыпают изготовленную ими смесь. Сверху эти ямы перекрывают досками так, чтобы остался небольшой люк, закрываемый сверху деревянной крышкой. Получается своеобразный мини-погреб, который служит, правда, всего один сезон. У каждой семьи есть свой такой погребок, поэтому корейской зимой, обычно почти бесснежной, дворы домов выглядят довольно оригинально: там и сям из земли торчат деревянные крышки, которые закрывают доступ к кувшинам с кимчхи. Обычно, как мне говорили корейцы, хватает этого кушанья до весны, примерно до середины апреля. Поэтому к концу зимы крышки начинают исчезать со дворов, зато у заборов и в укромных уголках выстраиваются целые шеренги огромных кувшинов, теперь уже пустых.

Любопытная деталь – обилие проводов полевых телефонов, протянутых между деревьями в парках, на улицах, во дворах. Порою эти провода опутывали деревья прямо как паутина. Связано это, видимо, как с обилием всяческих армейских частей и организаций, так и со слабым развитием «гражданской» телефонной сети: частных телефонов почти нет, во всём городе я видел только две или три кабины телефонов-автоматов. Телефон в квартире – большая привилегия, доступная лишь немногим. За пределами же Пхеньяна состояние телефонной сети вообще первобытное: мой сосед по комнате, который был родом их Хамхына – одного из крупнейших промышленных центров страны, рассказывал мне, что у них в городе вообще нет автоматической телефонной связи и все разговоры ведутся только через коммутатор с доисторическими «телефонными барышнями».

С конца семидесятых годов в Пхеньяне шло довольно интенсивное строительство, хотя, видимо, по меньшей мере половина населения корейской столицы жила еще в традиционных лачугах (да и квартиры в новых домах заселены в основном для представителями элиты). Кроме района проспекта Чхангван, в роскошных домах которого живёт преимущественно высшее чиновничество, крупные жилые районы строились на левом, восточном берегу Тэдонгана.

На первый взгляд большинство новых домов в Пхеньяне производили впечатление панельных, но это была иллюзия. Крупнопанельного строительства в Корее не было и нет, дома возводят из нестандартных бетонных блоков, по размеру больше похожих на очень большие кирпичи. Прием этот не нов: в своё время в петровском Петербурге тоже разрисовывали под кирпич стены рубленных деревянных домов. Советские специалисты-строители, с которыми мне приходилось общаться, отмечали высокую прочность корейских сооружений. Низкий уровень технологии, по их словам, в целом компенсировался добросовестностью рабочих и высоким качеством цемента.

Действительно, технология на северокорейских строительных площадках оставляла желать лучшего и в 1985 г. (не улучшилась она и поныне). Примитивные подъемные краны с забавной, грубо сколоченной из досок кабиной в самом низу, да бетономешалки – вот и вся механизация на стройплощадках. Толпы людей с кирками и лопатами вполне заменяли отбойные молотки. Не раз мне приходилось видеть, как рабочие вручную, с помощью блоков и даже без помощи ручных лебедок, поднимали люльки с малярами на высоту третьего и четвертого этажей. Удивительна слаженность, с которой работали корейские строители: чёткие команды, быстрое их выполнение. Как-то у меня на глазах группа рабочих ставила огромное, метра четыре в высоту, витринное стекло. Вся процедура заняла несколько минут, проходила безо всяких приспособлений (кроме палок и веревок), и не могла не поразить своей организованностью и быстротой.

На строительстве часто работали военные, а ещё чаще – члены специальной военизированной строительной организации, так называемых «молодёжных ударных отрядов», штатских же строителей было сравнительно немного. Изредка тут же, рядом со стройплощадкой, располагаются и наспех построенные казармы-времянки, в которых живут солдаты-строители.

С самого начала в посольстве нам не раз говорили о постоянных и не всегда объяснимых перестройках в Пхеньяне. Вскоре я увидел это и своими глазами. Напротив посольства стоял только что построенный жилой дом. Вдруг вновь появились строители и сначала разломали ему верхний этаж, а потом надстроили ещё два или три. Немного спустя пришла очередь невысокого здания по соседству, которое сначала разобрали почти до фундамента, а потом достроили ему ещё этаж. Подобные случаи, говорят, достаточно обычны в центре Пхеньяна.

Уже в 1984 году с освещением в городе было сложно, сказывалась характерная для Северной Кореи и постоянно обостряющаяся нехватка электроэнергии, так что освещены были лишь центральные улицы. Однако, при всем режиме экономии электроэнергии, на освещение памятников Ким Ир Сену энергии, однако, не жалели, Триумфальную арку, например, подсвечивали так, что даже в парке Моранбон, едва ли не в километре от Арки, становилось довольно светло. Впрочем, справедливости ради надо отметить, что и эта подсветка выключалась около полуночи.

Триумфальная арка, сооруженная в честь Великого Вождя

Надо сказать, что новые дома тоже не особенно комфортабельны по нашим понятиям, более того, в них, как мне говорили корейцы, зачастую даже еще теснее, чем в старых «чибах». Тем не менее, но большинство хочет, безусловно, жить в них, а не в жилищах традиционного типа, ведь в многоэтажном доме есть и вода, и освещение, и канализация, а то и лифт, который, правда, и в те, сравнительно благополучные, времена обычно включался (если включался) лишь утром и вечером, когда люди идут на работу. Об интерьере этих домов мне судить сложно, ведь это не традиционный домишко, в окно которого не так уж сложно заглянуть вечером, а тогда, как, по-видимому, и сейчас, у иностранца практически не было возможности посетить частный дом. Заглядывая в окно нового дома с улицы, можно было увидеть обычно только потолок, оклеенный, как и стены, обоями, неизменные портреты Великого Вождя и Любимого Руководителя, да лампу дневного света или (в провинции) обычную лампочку накаливания без абажура.

Характерно, что асфальтированных улиц и дорог в КНДР мало. Нефть импортная, ее постоянно не хватало даже в лучшие времена, когда ее можно было закупать в СССР по льготным ценам. В столице, правда, асфальтом покрыта проезжая часть всех главных улиц, но вот тротуары вымощены бетонными плитками или забетонированы. В тех же провинциальных городах, которые мне удалось посетить, бетон – главное покрытие улиц. С этой вымосткой тротуаров небольшими, обычно шестиугольными бетонными плитками связаны и некоторые особенности в облике корейской столицы. Речь идет...о заборах, которые в любой стране окружают строительные площадки. Есть в Корее и привычные нам ограды, грубо сколоченные из досок. Но строительного леса в стране мало, его приходится беречь и, значит, искать ему замену. Такой заменой и стали плитки для мощения улиц. Когда в городе начинаются строительные работы, то мостовую на стройплощадке, само собой, приходится разбирать. Из освободившейся плитки, используя ее как своего рода кирпич, и выкладывают (разумеется, без раствора) невысокие заборы. Когда строительство заканчивается, их быстро разбирают, а плитки возвращают на прежнее место.

Иногда во время прогулок по Пхеньяну я встречал и рынки – новую для того времени деталь городской жизни. Говорят, что в начале шестидесятых, после полного запрета любой частной торговли и ликвидации приусадебных участков, рынки как таковые полностью исчезли из городов Северной Кореи. Но жизнь, экономические реальности ещё раз доказали, что они сильнее идеологических построений и административных запретов: рынки, правда, полулегальные, вновь начали появляться в стране вскоре после их искоренения. Около 1980 г., то есть незадолго до моего приезда в Корею, их существование было официально признано, и с тех пор рынки действуют вполне законно.

Большинство рынков ютилось тогда в укромных местах, во дворах или маленьких переулочках, а главный из них расположился под большим виадуком на самой восточной окраине города. Сколько всего рынков было в те времена в Пхеньяне – точно не знаю, но полагаю, что около десятка. Почти все они были не очень-то велики и представляли отгороженные высокими заборами площадки, на которых расположились торговые ряды. Вокруг рынка всегда крутилось множество народу. Местами собирались кучки тревожно озирающихся по сторонам людей, которые мгновенно распадались при приближении любого подозрительного: там продавали товары из-под полы. Часто эти кучки состояли из одних мужчин и оттуда доносился характерный звон стекла: самогон гонят и в Корее. Вообще на рынке продавали абсолютно всё, но сравнительно с советскими рынками социалистических времен, бросалась в глаза бедность ассортимента продаваемых товаров и небольшая доля среди них собственно продовольствия. На прилавках можно было увидеть яблоки, мясо, уток или куриц, пророщенную сою, самодельные сладости, изредка – рыбу или картофель. Однако, большинство продавцов, (думаю, две трети их) торговало не продуктами, а самыми разнообразными вещами: одеждой, заграничными лекарствами и фотопленкой, всякими ремесленными поделками. Товары подороже, вроде магнитофонов или фотоаппаратов, тоже, как говорили мне корейцы, иногда продавались на рынках, но из-под полы и с некоторыми мерами предосторожности.

Мелочная торговля шла не только на рынках. По вечерам торговки появлялись у многих станций метро. Обычно это были пожилые женщины, которые продавали всякие ремесленные поделки. Они сидят по-корейски, на корточках, а перед ними, на расстеленных прямо на земле кусках ткани, разложены самодельные заколки, гребешки, шпильки. Нельзя сказать, что у этих бабушек не было отбоя от покупателей, но, видимо, какую-то выгоду подобная торговля давала, иначе бы ею и не занимались.

Для меня было вначале странным, что за время своих первых прогулок по городу я не видел ничего, что можно было бы назвать заводом, лишь вдалеке, на юго-западе, виднелось несколько высоченных труб ТЭЦ. Впоследствии заводы всё-таки обнаружились: они узкими полосами протянулись вдоль железнодорожных веток. Впрочем, и это обычно были не заводы в нынешнем советском понимании этого слова, а что-то вроде крупных мастерских: небольшие по площади, с наспех построенными цехами, с низенькими трубами.

О технологии, существующей на этих предприятиях, можно было судить по их продукции, хотя бы по тем же троллейбусам или автомашинам. Видимо, на Пхеньянском троллейбусном заводе не было или почти не было прессового оборудования, так как кузова производимых там троллейбусов и автобусов не штамповались, а были сделаны вручную. Нужную форму им, похоже, придавали с помощью кувалд, так что все они были покрыты вмятинами и выбоинами, проводка к лампам протянута прямо по потолку, фанерные плиты которого часто отставали и болтались над головами пассажиров.

Надо, однако, признать, что несовершенство техники в Корее отчасти компенсировалось трудолюбием народа, его упорной работой в тяжелейших условиях. Эти несовершенные троллейбусы содержались в образцовом порядке и чистоте. Касается это не только автобусов и троллейбусов, но и грузовиков (я, разумеется, сравниваю их с технически куда более совершенными, но довольно неряшливыми автобусами и троллейбусами в советских городах). Степень изношенности северокорейского автомобильного парка уже тогда превосходила всё, что только можно себе представить. Фактически КНДР представляла из себя огромный музей истории автотранспорта под открытым небом. На улицах Пхеньяна не редкостью были машины тридцати или даже сорокалетнего возраста, борта которых буквально покрыты красными звездочками, каждая из которых означает 50000 км пробега. На некоторых машинах красовалось по два десятка этих значков. Можно представить, сколько сил, сколько труда понадобилось корейским шоферам, чтобы заставить какой-нибудь советский ЗИС-150 выпуска пятидесятых годов более или менее резво бегать и даже возить грузы.

Основным видом общественного транспорта в городе был троллейбус. Всего в Пхеньяне, как говорили мне корейцы, что-то около полутора десятков разных троллейбусных маршрутов. Их нумерация отсутствует, маршрут указывается названиями конечных пунктов, а цифры (1, 2 или 3) показывают не то, по какому направлению идет троллейбус, а то, на каких остановках он останавливается. Например, от Первого универмага до района Садон идут троллейбусы под номерами 1, 2, 3. Маршрут у них одинаковый, но вот остановки – разные. Система эта довольно неудобна, но она установлена по личному распоряжению Ким Ир Сена и, следовательно, едва ли может быть как-то изменена (если, конечно, сам Великий Вождь не отдаст нового Мудрого Указания по этому поводу).

Проезд в троллейбусе, как и в автобусе, – по талончикам стоимостью 10 чон каждый, которые продавались в кассах большинства магазинов. Когда троллейбус подходил к остановке, кондуктор выходил и, встав снаружи у задней двери, начинал собирать у входящих пассажиров талончики (вход – только через заднюю дверь). Как только салон наполняется, кондуктор входил внутрь, двери закрывались и троллейбус отправлялся дальше. Люди в ожидании троллейбуса обычно заранее выстраивались в очередь и садились очень быстро, организованно, безо всякой толкотни.

Кондукторами в троллейбусах и автобусах работали, как правило, женщины. Они всегда носили форменную полувоенную одежду цвета хаки и кепку с большой красной звездой. Такая же форма и у водителей. Среди водителей троллейбусов женщины составляли большинство, в за рулем же автобусов видеть их мне не приходилось.

Автобусов в Пхеньяне было мало, причем весь день ходили они только в будни, а по выходным и праздникам – лишь утром и вечером. Причина проста – нехватка бензина, которая ощущалась уже тогда. Большую часть пхеньянского автопарка составляли старые чешские «Шкоды» выпуска пятидесятых годов, но встречались иногда и венгерские «Икарусы-260», количество которых к концу 80-х существенно выросло.

Кроме советских грузовиков, в большинстве своем старых, встречалось в Пхеньяне и немало японских машин, однако около половины всех грузовых автомобилей – корейского производства. Это построенные по советским лицензиям «Сынни» (ГАЗ-51) и «Чачжухо» (КрАЗ-256), а также их более поздние модификации. Разумеется, о том, что эти машины построены по советским проектам, корейцы в своем большинстве ничего не знают: официальная идеология «опоры на собственные силы» не очень-то одобряет распространение подобной информации. Из легковых машин на глаза часто попадались «вольво» и «мерседесы» разных, обычно весьма дорогих, марок, в которых разъезжали местные чиновники. Много «газиков», в КНДР гордо именуемых «Чарёк кэнсэн» – «опора на собственные силы» (официально в Корее никогда не говорится об использовании иностранных лицензий и проектов). Изредка встречались в потоке движения и советские легковые автомобили, но их было немного, корейские чиновники, похоже, считали, что ездить на «Волге» или «Москвиче» – ниже их достоинства и предпочитали тратить государственные деньги на закупку «Мерседесов» и «Вольво».

Картина, типичная для Пхеньяна-1984, равно как и для Пхеньяна-2000: широкая и совершенно пустая улица

Особое значение для Пхеньяна с начала восьмидесятых годов играет метрополитен, две ветки которого действовали в западной, правобережной части города. Бросались в глаза чисто военные особенности метро: невероятно большое заглубление, множество герметичных дверей, длинные и обязательно извилистые переходы от собственно станции до туннелей эскалаторов. Оформлены станции пхеньянского метро с той же дворцовой роскошью, которая ассоциируется с Московским метро сталинских времен: мрамор, мозаика, витражи, огромные бронзовые люстры. Внешний вид станций несколько портит очень плохое освещение, так как из соображений экономии обычно включают не более половины всех ламп. Поезда из трех вагонов ходили довольно редко, через 5-10 минут, но пассажиров тоже было не так уж много, так что особых проблем это не создавало. Пхеньянцы ложатся спать очень рано, поэтому с 1 января 1985 года метро, которое и раньше закрывалось в 23.00, стало работать вообще до 22.30.

Хотя я и сказал, что народу в метро обычно было не так уж много, это не относится к «часам пик». Удивительно, но в это время посадка в метро являло собой прямую противоположность организованной и чёткой посадке в автобус или в троллейбус. Дело в том, что в метро не было принято выпускать выходящих, так что, как только поезд останавливался, у каждой двери образовывался людской водоворот: толпа выходящих неслась наружу, а ей навстречу, так же молча и сосредоточенно орудуя локтями и плечами, рвались входящие. Никто никому не уступал и, в конце концов, когда напор выходящих слабеет, встречный поток буквально вбрасывал в вагон наименее расторопных, оказавшихся в самом хвосте. Впрочем, в автобусах и троллейбусах тоже не было принято перед остановкой заранее проталкиваться к выходу, но там это не вызывало особых проблем: ведь всех выходящих там организованно выпускали.

Все работники метро носили не только темно-синюю форму, но и знаки различия, имели звания, примерно аналогичные армейским. Часть их, по словам корейцев, не поступало на это работу в обычном порядке, а набиралось туда на службу примерно так же, как и в армию. В течение нескольких лет службы они находились на казарменном положении. К этим работникам, в частности, относятся девушки-дежурные по станциям и эскалаторам – крепкие, коренастые и круглолицые молодые крестьянки. Вообще-то мне говорили, что служба в метро почетна и в какой-то степени престижна, но работы там хватало. Особенно много хлопот причиняла уборка: с механизацией дела обстояли неважно, никаких уборочных машин не было, так что все станции приходилось драить вручную огромными швабрами.

Существовало в Пхеньяне и такси, но обслуживало оно лишь иностранцев, небольшие таксопарки были у нескольких интуристовских гостиниц. Как вспоминали некоторые дипломаты старшего поколения, в пятидесятые годы была предпринята попытка создать и «настоящие» такси, которые предназначались бы и для корейцев. Однако в шестидесятые, в эпоху затягивания гаек, от этой буржуазно-декадентской затеи отказались. Интересна система оплаты: таксометров не было, и цена никак не зависела от расстояния, проезд из любой точки города в любую другую обходится иностранцу в определённую, четко фиксированную сумму. В 1985 году она составляла 5 вон, но впоследствии, после многократных увеличений, существенно поднялась. Видимо, эта система облегчает учёт и контроль: валюта всё-таки.

Если уж речь пошла о транспорте, то надо сказать несколько слов о таком его виде, как велосипед. Велосипед обычно ассоциируется с Дальним Востоком – страны которого, самые, наверное, «велосипедные» в мире. Это действительно так, если говорить о Вьетнаме или Китае, но в Корее дела обстояли иначе. Велосипедистам въезд в Пхеньян был попросту запрещён. В других городах и на селе, правда, велосипеды видеть доводилось, но и там их сравнительно немного: таких толп велосипедистов, как в Шанхае или Ханое, в Северной Корее увидеть было нельзя (эта ситуация, изменилась впоследствии, но речь у нас идёт о Пхеньяне 1984 г.).

Пхеньянская улица. 1984 г.

Заканчивая рассказ о транспорте, хотелось бы сказать немного и о междугородном сообщении, о связи столицы с другими городами страны. В 1984-1985 гг. внутреннего воздушного сообщения в КНДР не было (хотя некоторые иностранные справочники утверждали обратное), и полеты внутри страны осуществлялись либо чартерными рейсами, либо по специальному решению властей. В первом случае пассажирами были иностранцы, готовые оплатить проезд валютой (обычно группы японских туристов), а во втором – местные боссы.

Поэтому основным видом транспорта в КНДР был железнодорожный, хотя на небольшие расстояния ходили и междугородные автобусы. Столичный вокзал расположен в центре Западного Пхеньяна, это довольно большое и довольно неуклюжее серое здание в стиле сталинского неоклассицизма, явно построенное в пятидесятые годы советскими архитекторами. Как и на всех вокзалах страны, прямого выхода на перрон из зала ожидания нет, сам перрон тщательно огорожен, а у единственного выхода стоит не только девушка-железнодорожница, но и двое военных в форме с зелеными лычками внутренних войск и с автоматами за плечами. Пройти на перрон можно, лишь предъявив билет, документы и оформленное по всем правилам разрешение на поездку, выданное органами безопасности. Примерно такой же контроль существует и на всех иных станциях. С времен Корейской войны в Северной Корее действует запрет на свободное передвижение по стране, и поэтому для поездки в соседний уезд или провинцию северокорейцам требуется получить разрешение полиции. Пускать пассажиров начинают совсем незадолго до отхода поезда, минут за 10-15, и вот тут-то начинает происходить нечто странное. Прошедшие контроль пассажиры, навьюченные рюкзаками и чемоданами, сломя голову несутся к поезду, пыхтят, толкаются, изо всех сил стремясь обогнать друг друга. Последние несколько минут перед отходом поезда все будущие пассажиры заняты этим кроссом, смысла которого я так и не узнал. Корейцы, которых я спрашивал об этом, отмалчивались, но дело, видимо, в том, что места в вагонах не нумерованы и каждый стремится занять место получше.

Вагоны в поездах смотрятся весьма печально: грязные, обшарпанные, часто с выбитыми стеклами. Ночью они почти не освещаются, лишь пара тусклых лампочек горит у самых дверей. Нет поэтому ничего удивительного в том, что при поездках по стране сопровождавшие нас чиновники немедленно пресекали любые попытки заглянуть в эти вагоны и тем более сколько-нибудь внимательно их осмотреть. Тем не менее, мне удалось составить о них некоторое представление. В целом они похожи на вагоны российских пригородных поездов: жесткие деревянные сиденья, плотно забитые людьми. Впрочем, мест сплошь и рядом не хватает и многие вынуждены устраиваться прямо на полу. Есть и вагоны с мягкими сидениями, но их довольно мало, и предназначены они для начальства. Третий, высший класс – это купейные (или, как их называют в Корее, спальные) вагоны. Купейных вагонов в стране почти нет и простые люди в них не ездят – то ли потому, что дорого, то ли, что более вероятно, просто потому, что им туда не продают билетов. Вагоны со спальными местами предназначены только для иностранцев или больших начальников. Выглядят они точно так же, как привычные нам советские вагоны – в купе 4 полки и небольшой столик с лампой.

Большинство путешествующих, однако, проводит поездку на жестких скамьях общих вагонов. Если учесть, что Корея – страна небольшая, то это может показаться и не такой уж серьезной проблемой, но ведь скорость корейских поездов мизерная, 20-30 км /ч, поэтому поездка даже на относительно близкое расстояние может занять всю ночь, которую приходится проводить, сидя на деревянной лавке, а то и прямо на полу.

Поражало в Пхеньяне обилие подземных переходов, которые встречались на каждом крупном перекрестке, хотя движение в городе было довольно слабым даже по тогдашним советским меркам. Из-за этого новые районы Пхеньяна порою производили какое-то нереальное впечатление: широкие, но абсолютно пустые улицы, и подземные переходы на каждом перекрестке. Полиция тщательно следила за тем, чтобы там, где есть подземный переход, люди обязательно пользовались им. На всех значительных перекрестках гордо стояли регулировщики: с жезлами, летом – в белой, а весной и осенью – в синей форме. Светофоров в Пхеньяне тогда не было совсем, ни одного. В связи с этим вспоминается забавная история. Как-то в советской газете появился репортаж из КНДР. Там, кроме всего прочего, говорится, как на скорой везли в Пхеньяне советского специалиста, раненого при аварии на комбинате имени Ким Чхэка. Повествуется об этом так: «Столица ждала машину, везде горел зеленый». Надо ли говорить, что это «везде горел зеленый» надолго стало темой шуток среди советской колонии в Пхеньяне.

Но город – это не только дома, не только машины и дороги, но и люди. Жаль, что об обычной, повседневной жизни простых корейцев мне удалось узнать очень мало, ведь власти делали всё, чтобы не допустить каких-либо серьезных контактов между иностранцами и населением страны.

Пхеньян просыпается рано. Рабочие большинства предприятий должны быть на месте к семи, а служащие – к восьми часам утра. В восемь начинаются также занятия в школах и вузах, так что уже в седьмом часу вся улица заполнена людьми. Среди них немало школьников, которые идут в школу строем, с песнями. По заведённому в Северной Корее порядку дети не могут идти в школу сами по себе. Все ученики одной школы, живущие по соседству, в назначенное время должны собраться на специальном «сборном пункте» и уже оттуда под командой назначенного из числа самих школьников командира, строем и, обязательно, с песней, они идут к школе. Не нужно объяснять, что в песнях, разумеется, поется о Великом Вожде (Ким Ир Сене) и о Любимом Руководителе (Ким Чжон Ире). Считается, что подобные строевые упражнения «воспитывают в детях социалистический дух коллективизма». Надо сказать, что беспрерывные тренировки приводят к тому, что выправке группы пхеньянских школьниц может позавидовать рота Советской Армии.

Одеты жители Пхеньяна в середине восьмидесятых были весьма скромно, хотя откровенную нищету увидеть было трудно. Летом большинство женщин носило простую белую блузку и юбку, хотя некоторые пхеньянки помоложе, однако, предпочитали довольно замысловатые платьица европейского покроя, с окантовками и оборочками, чем-то похожие на те, что носили наши матери в середине пятидесятых годов. Традиционную же национальную одежду кореянки носили редко: только в особо торжественных случаях, да во время беременности, да ещё на фотографиях в журнале «Корея». Надевали женщины и брюки, но эта одежда была сугубо рабочей: в брюках кореянки убирают дворы, возятся вокруг домов, ходят на завод, сажают рис и работают на полях, но вот представить женщину в брюках в театре или просто в парке воскресным днем – невозможно.

Мужчины летом ходили чаще всего в белых рубашках и брюках. «Джентльменский набор» северокорейского франта состоял из трех предметов: часов, зонтика и японских цветных очков. Каждая из этих вещей стоила своему владельцу не только немалых денег, но и трудов, ведь ничего из этого списка, кроме часов, в магазинах нельзя было купить даже по ордерам и карточкам. В более холодную погоду мужчины одевались в костюмы и френчи. В 1985 г. френчи еще преобладали, но уже всё более сдавали позиции «заморской одежде», как именуется по-корейски костюм европейского покроя. Особенно заметным наступление костюма на френч стало тогда, когда в 1984 г., после почти четвертьвекового перерыва, к этой одежде вернулся сам Ким Ир Сен. После того, как одежду сменил Ким Ир Сен, началось великое переодевание чиновничества, свидетелем которому я был в то время.

Вообще чиновники, «кадры» резко выделялись своей одеждой и поведением. Они носили френчи хорошего сукна, из кармана торчала авторучка, в руках – кожаная папка, на ногах – кожаные полуботинки вместо обычных матерчатых тапочек. Если добавить к этому упитанность и на редкость нагло-самодовольный вид, то можно представить себе типичного северокорейского номенклатурщика.

Зимой одежда, конечно, меняется, но не так сильно, как можно было бы ожидать. Дело в том, что для одних корейцев зимняя куртка или пальто – мечта просто недостижимая, а другие, хотя у них и есть зимняя одежда, очень берегут ее и надевают только в сильные морозы. Почти совсем нет пальто у школьников, иногда – и у некоторых студентов и студенток. Зимы в Корее морозные, так что порою бывало зябко даже смотреть на то, как в пятнадцатиградусный мороз по улице идут девушки в тоненьких синтетических костюмчиках и обычной корейской обуви – матерчатых тапочках на резиновой подошве. Даже в самые сильные морозы эту обувь носило около трети корейцев. Поэтому-то в самые холодные дни многим приходится передвигаться от метро до работы полубегом.

Кстати сказать, среди молодежи (студенческой, по крайней мере) был даже и своеобразный шик: не надевать пальто или куртки и в самый сильный мороз. В связи с этими вспоминается такой случай, произошедший зимой около нашего общежития. Как-то там собралась группа корейских студентов. Одним из них был новый начальник живущих вместе с иностранцами и присматривающих за ними студентов и студенток, а остальными – сами эти студентки. На улице было градусов пять мороза, но все девушки оделись в одни легкие форменные костюмчики, и лишь их шеф явился в тонком пальто, вроде нашего демисезонного. Что тут поднялось! Девицы начали издеваться над своим начальником:

– Холодно, а?

– Замерз наш начальник, простыть боится.

– Мне вот жарко, а мужчины мерзнут.

– Ай-ай-ай, ты же наш руководитель, пример нам должен показывать!

И так далее, и так далее. Не прошло и двух минут, как бедолага, покраснев, обратился в бегство и снова появился (спустя несколько минут) уже без пальто.

У многих женщин к спине был прикреплен ребенок. Как ни странно, но то, что кореянки носят детей на спине, почему-то возведено в КНДР в ранг самой настоящей государственной тайны. Женщину с ребенком на спине, равно как и с грузом на голове нельзя увидеть ни в одном северокорейском фильме, ни в одной книге или газете. То есть, когда речь идёт о темном колониальном прошлом или об ужасах южнокорейской действительности, то в фильмах показывают женщин с детьми на спине, но вот если фильм посвящен КНДР и современности, то об этом не может быть и речи: малышей на экране возят в колясках (хотя за всё время пребывания в Северной Корее я, так сказать, «живьем» видел только одну коляску) или носят на руках. У одной студентки из ГДР при мне сопровождающие нас корейцы даже засветили пленку именно потому, что она сняла малыша, уютно устроившегося на спине мамы. В чем причина этих строгостей – не совсем понятно, хотя, скорее всего, кто-то в северокорейском руководстве решил, что вид женщины с ребенком за спиной или с грузом на голове у западной аудитории вызывает ассоциации с «ориентальной» экзотичностью/отсталостью (хотя северокорейские боссы, скорее всего, и не читали Саида, эта точка зрения, отчасти, обоснована).

Школьники в Пхеньяне не могут идти в школу самостоятельно. В школу полагается идти организованно, строем, распевая бодрые, духоподъёмные песни

Надо сказать, что корейцам свойственна удивительная любовь к детям, которая проявляется буквально во всём. На фоне всеобщей бедности дети, особенно маленькие, были довольно прилично одеты, и даже в трущобах детские сады были заботливо ухожены и оборудованы. Забавно видеть, какая суета начиналась в метро всякий раз, когда в вагон входила женщина с маленьким ребенком. Ей тут же уступали место, а малыш становится центром всеобщего восторженного внимания. Все соседи усаживали его, поправляли одежонку, разговаривали с ним или угощали чем-то вкусненьким. Дети – любимая тема разговоров, и самый неприступный или недоброжелательный кореец буквально тает, когда задаешь ему вопрос о его детях или внуках.

Много было в городе студентов в традиционной зеленоватой форме: девушки – в сарафанах и кофтах, юноши – в костюмах и кепках. Ношение формы на занятия – обязательно. В те времена корейской столице располагалось полотора десятка высших учебных заведений: университет Ким Ир Сена, политехнический институт имени Ким Чхэка, педагогический институт, агрономический институт, строительный институт, институт легкой промышленности, железнодорожный институт, медицинский институт, институт иностранных языков, институт международных отношений, институт искусств, институт театра и кинематографии, консерватория (список, возможно, неполон).

Вообще в системе высшего образования КНДР столичные вузы занимают особое место. Даже право попытать счастья на экзаменах в пхеньянский вуз предоставляется далеко не каждому выпускнику средней школы. Кореец ведь не может сам, по своему желанию, уехать за пределы родного уезда, для этого необходимо специальное разрешение властей. Только лучшие выпускники провинциальных школ могут получить необходимое направление, разрешающее прибыть в Пхеньян и сдавать там экзамены, в то время как худшие должны довольствоваться провинциальными вузами или техникумами, а большинство – производством. Только несколько процентов выпускников получают право на то, чтобы поехать сдавать экзамены в Пхеньян (разумеется, только небольшая их часть поступает в какой-либо пхеньянский вуз). При выдаче разрешения обращали внимание не только на академические достижения, но и на «чистоту социального происхождения». играли роль и связи родителей (двое знакомых студентов откровенно сказали мне, что они попали в Университет Ким Ир Сена благодаря тому, что их отцы – высокопоставленные чиновники – «могут все»). Впрочем, большинство студентов составляют те, кто попал в вуз, уже пройдя через многолетнюю службу в армии, в весьма солидном возрасте.

Среди прохожих было очень много военных, часто по улицам проходили строем целые подразделения, порою в полевой форме и при оружии. Военные работали на многих стройках в городе, казармы их часто встречались на окраинах города. Вообще армия в Пхеньяне чувствовалась всюду. На улицах постоянно встречались патрули, вооружённые автоматами. На окраинах города едва ли не на каждой сопке располагались локаторы, зенитные батареи (кстати, их расчеты часто состояли из студентов, проходивших таким образом практику как будущие офицеры запаса). Как ни странно, но никаких заборов у военных частей не было, так что во время прогулок по городу я раза два даже забредал на их территории и буквально гулял под стволами орудий. Разумеется, чувствовал я себя достаточно напряжено, ожидая, что меня вот-вот заарестуют и мне придётся пускаться в тяжелые и неприятные объяснения, но, к моему удивлению, всё обошлось благополучно. Сказать, что на меня не обратили внимания, я не могу, так как на любого иностранца в Пхеньяне обращают внимание, однако мое присутствие практически в расположении воинской части ни у кого никаких эмоций не вызвало. Более того, как-то, заблудившись на восточной окраине города, я оказался в расположении зенитной батареи, ничем не огороженной, и попросил первого встречного сержанта объяснить, как же мне вернуться в центр. Он ничуть не удивился и очень вежливо и толково помог мне добраться до ближайшей троллейбусной остановки.

Среди людей в военной форме заметную часть составляли женщины, которых среди военнослужащих, кажется, процентов 20. Считается, что они служат в армии добровольно, однако фактически они тоже призываются на службу, но выборочно, по решению военкоматов. Формально срок службы в армии составлял 3 года 6 месяцев, но на деле демобилизацию всегда откладывают на несколько лет. Сколько в действительности служат в корейской армии – не знаю, судя по всему продолжительность службы зависит от многих обстоятельств, но в любом случае она весьма велика. По крайней мере, те из живших с нами северокорейских студентов, кто служил в армии, провели там 5-7 лет. В то же самое время служба в армии в Корее рассматривается как достаточно престижное занятие: и кормежка хорошая, и одежда, и учат кое-чему, и легко вступить в партию, так что после армии деревенский парень имеет некоторые шансы попасть в город или же, вернувшись в родное село, выбиться в мелкие начальники.

Впечатление некой «военизированности» жизни и быта города усиливают учебные воздушные тревоги, которых до конца 1980-гг. устраивались 5-6 раз в год. Зрелище это для непривычного человека, действительно, выглядело впечатляющее. Вечером, в восьмом часу раздавался вой сирен и за несколько минут весь город погружался в полную темноту. На окна опускались плотные светонепроницаемые шторы, и без того скудное уличное освещение выключалось, движение – останавливалось, и лишь немногие автомобили со светомаскировочными щитками на фарах медленно ползли по темным улицам. Однако все это, скорее, было просто спектаклем: о тревоге корейцы предупреждались заранее, никаких проблем она не вызывала, и никто ее, кажется, даже особо не принимал всерьез. Ясно, что в век ракет и локаторов вся эта мишура не имела никакого реального военного значения и устраивалась лишь для ещё большего нагнетания обстановки, создания ощущения некоторой нервозности. По-видимому, военная бесполезность тревог была столь очевидной, что впоследствии, после 1990 года, от них отказались.

На улицах Пхеньяна вообще часто встречались люди в форме, и не обязательно это были военные. Кроме солдат и офицеров, форму носили студенты и школьники, работники метро и общественного транспорта, бойцы военизированной охраны, железнодорожники и, конечно, полицейские. В КНДР все они имели знаки различия и звания, часто – аналогичные армейским (даже шахтеры в Северной Корее разбиты на роты и взводы и имеют воинские звания).

Особенно часто попадались на глаза люди в зеленой форменной одежде военного образца, со знаками различия, идентичными армейским. Впрочем, знаки различия носили они весьма своеобразно – не в виде погон, и не в петлицах, а на груди, в виде довольно больших прямоугольных брошек, на которых и изображены все необходимые звездочки и просветы. Все это члены специальной военизированной организации – «молодёжных ударных отрядов». На улицах их было едва ли не больше, чем собственно военных. Они в основном работали на стройках, выполняли неквалифицированные работы на заводах. Набирали в эту организацию молодежь так же, как и в армию, служащие там юноши и девушки находились на казарменном положении, подчинялись почти армейской, строгой дисциплине и получали довольно основательную военную подготовку. В то же самое время это не военно-строительные части, «стройбат», которые тоже существуют в КНДР, а самостоятельная организация, непосредственно с самой армией не связанная, хотя и полностью милитаризованная.

Часто на глаза попадалась вывеска парикмахерской. Корейцы носят короткие прически, обычно с пробором, причем мужчины часто смазывают волосы для блеска специальной помадкой. Студентам, кстати, было запрещено носить не только длинные, но и даже, по советским понятиям, и средние волосы (им также категорически запрещалось появляться на занятиях без формы). Женщины все стриглись и завивались. Прическа эта шла далеко не каждой кореянке, но на сей счет, как мне объяснили, существовало специальное указание Ким Ир Сена, который как-то заметил, что корейским женщинам идёт стрижка и завивка. Разумеется, местные чиновники тут же обеспечили поголовное (в буквальном смысле слова) выполнение этого указания и теперь только у старушек можно иногда увидеть прическу из длинных волос, собранных в косу и уложенных на затылке.

Рабочий день в Корее начинался в семь или восемь часов утра и длился, вместе с обязательными ежедневными собраниями, около 10 часов. Продолжительность рабочей недели – шесть дней, так что на долю простого человека выпадало не слишком много свободного времени, особенно если учесть практически полное отсутствие бытовой техники в северокорейских домах. Тем, наверное, ценнее были редкие свободные часы и дни.

Об одном из самых популярных способов проведения свободного времени можно было составить представление, разок прогулявшись по какому-нибудь пхеньянскому парку. Воскресенье – время пикников, очень популярных в Корее (кстати, нет только в Северной, но и в Южной). В свободные дни пхеньянцы большими, человек по 10, компаниями отправлялись в обширные городские парки или в пригородный парк Тэсонсан. Там, облюбовав местечко, такая компания располагалась надолго, часто на весь день. На траве раскладывалась еда и, иногда, немного выпивки. Все участники пикника по очереди пели песни, потом часто затевались игры, какие-нибудь шутливые полуспортивные соревнования. За соревнованиями следовали танцы, за ними – опять песни. Изредка в компаниях можно было увидеть и магнитофон, но чаще музыку заменяли хлопки в ладоши. Иногда рядом с особенно большой компанией можно было увидеть автобус или машину: это выехали на отдых работники какого-нибудь предприятия вместе со своими семьями.

Время от времени на глаза попадались группки картежников. Кстати сказать, в отличие от Южной Корее, где в ходу японские игральные карты хватху (сами они – вариация на тему португальских игральных карт XVI столетия), на Севере получили распространение в основном попавшие туда из Советского Союза карты западного образца. Говорят, что ещё в конце семидесятых увидеть в Пхеньяне группу людей, открыто играющих в карты, было почти невозможно – это было категорически запрещено.

Корейцы вообще очень музыкальны, очень любят петь (обстоятельство, широко используемое и официальной пропагандой). По вечерам в выходные дни часто можно было увидеть кружки людей, которые поют, усевшись по-корейски, на корточках, вокруг гитариста (вообще, самый распространённый ныне в народе музыкальный инструмент – гитара). Мурлыкают под нос песенки прохожие на улицах, особенно часто – молодые девушки. Репертуар этого пения заметно отличается от того, который каждодневно звучит по радио: в народе, разумеется, популярны не марши, а лирические мелодичные песни в духе советской эстрады тридцатых годов, времен Дунаевского. Впрочем, Ким Ир Сен упоминается в большинстве из них, ведь других-то текстов в КНДР ныне нет.

По главным праздникам на площади Ким Ир Сена (у Народного дворца учёбы) – главной площади корейской столицы – устраивались танцы, в которых по традиции участвовали и живущие в Пхеньяне иностранцы. Танцы начинались около 19.00 и продолжались примерно час, их снимало и телевидение. Надо сказать, что зрелище это достаточно эффектное и впечатляющее. Мужчины приходили в своих лучших костюмах, женщины – в ярких, разноцветных платьях традиционного покроя. Необычная нарядность одежд, музыка, яркий свет прожекторов создавали ощущение большого, всеобщего праздника.

Часто в самых красивых местах города можно было увидеть свадьбы. Молодожены фотографировались на фоне театра Мансудэ, на берегу Потхонгана. Минимальный возраст вступления в брак до начала восьмидесятых был очень велик: 27 лет для мужчин и 25 лет для женщин. Потом его несколько снизили, и в 1985 г. он составлял соответственно 24 и 22 года (между прочим, об этих нормах официально нигде не сообщается). На наши вопросы о причинах таких ограничений корейские чиновники и преподаватели часто отвечали, что «молодость должна вся без остатка быть посвящена служению Великому Вождю, делу строительства социализма и коммунизма». Категорически запрещалось жениться (и выходить замуж) студентам, даже если они уже в весьма солидных годах. Если такой великовозрастный студент всё-таки вступал в брак, то он автоматически отчисляется из университета. Такое же наказание теоретически полагалось за сексуальные отношения, хотя на практике на это часто смотрели сквозь пальцы.

Одно из впечатлений, оставшихся у меня от общения с северокорейскими студентами – это чрезвычайно низкий уровень их знаний об окружающем мире. При это надо учесть, что жили с нами особо отобранные студенты, в массе своей неплохо занимающиеся. Впрочем, винить их самих в этом никак нельзя, ибо кимирсеновским правительством сделано буквально всё, чтобы они знали как можно меньше. Иностранная литература, история зарубежных стран в школе не изучаются, на полках магазинов нет почти никакой иностранной литературы, так что от мировой культуры корейцы ограждены надёжно. Изучение всего некорейского постоянно шельмуется, объявляется «низкопоклонством перед иностранщиной», которая бичуется северокорейской пропагандой денно и нощно. Но ведь и «корейское» в КНДР обычно означает «кимирсеновское» или «чучхейское». Поэтому и своя традиционная культура замалчивается как «феодальная» и «реакционная», оставаясь по большей части неизвестной современным корейцам. Все это – и мировую культуру, и национальные традиции пытаются заменить некоей искусственной «чучхейской культурой».

Поэтому в книжных магазинах, примерно четверть всех книг составляли труды Ким Ир Сена и Ким Чжон Ира, ещё примерно столько же – комментарии к ним и литература по «идеям чучхе», остальное – специальная, техническая и детская литература, а также художественные произведения, тоже обычно рассказывавшие о деятельности Ким Ир Сена или, реже о боевых и трудовых подвигах «пламенно преданных» своему Вождю корейцев (впрочем, даже и таких произведений в магазинах было очень немного). Большую часть Музея изобразительных искусств занимал раздел современного корейского искусства, в котором почти все картины были либо прямо посвящены Ким Ир Сену, либо являлись иллюстрациями основных корейских лозунгов, выполненными в духе самого казенного соцреализма.

Такая политика в области культуры, не могла не дать своих результатов. Ни один из 5-6 наших соседей по общежитию (студентов университета!) вообще ничего не слышал ни о Великой французской революции, ни о Гражданской войне в США. Только один из них назвал двух европейских писателей (это были Шекспир и Дюма), остальные же знали только корейские и русские литературные имена. Впрочем, и советская литература для них кончалась на середине пятидесятых годов, с концом сталинского периода. Последними по времени из изучаемых ими (на филологическом факультете) произведений были некоторые рассказы военных лет («Русский характер» А.Толстого), а самыми современными советскими писателями – Александр Островский и Михаил Шолохов. Полностью неведомой для корейских студентов оказалась литература соседей – Китая и Японии. Весьма скромные познания проявили они и в истории своей страны. Более или менее знали опрошенные период Когурё, но вот события других эпох корейской истории известны им очень слабо и приблизительно, да и то, что они знают, сводится в основном к списку реальных или мнимых побед корейского оружия над внешними врагами. Правда, в вопросах родословной Ким Ир Сена все студенты проявляли потрясающую осведомленность и весьма квалифицированно могли рассказать о том, кем был прадед или двоюродный дядюшка Великого Вождя. А речь идёт ведь здесь о студентах лучшего вуза страны, многие из которых стремились читать, буквально проглатывали все те немногие содержательные книги, какие только можно было достать в стране. Беда только в том, что книг таких было очень немного, и картина окружающего мира, которая в них содержалась, была весьма далека от действительности.

Теперь – о пхеньянских музеях. Всех их можно было разделить на две категории: музеи в точном смысле этого слова и так называемые «музеи заслуг» – «сачжоккван». Первых было немного – исторический музей, музей корейского искусства, этнографический музей, музей истории революции и мемориал победы в Отечественной войне, а вот вторых в Пхеньяне, как и в провинции имелось невероятное количество, они были едва ли не в каждом крупном городе, при некоторых предприятиях и учреждениях. Полное название этих музеев – «Музей революционных заслуг Великого Вождя».

Но оформлены так только «кимирсеновские» музеи, о других же (историческом, например) этого сказать нельзя. В музее изобразительного искусства мы были шокированы, увидев, что картины ХVII-ХIХ веков висят на простых беленых стенах прямо над батареями отопления, а экскурсовод, показывая их, преспокойно водит по картине указкой. Водит именно по картине, по самому ее полотну, так что даже раздаётся иногда характерный шелест трущей о старую бумагу указки, а вся картина буквально ходит ходуном и качается из стороны в сторону. Увидев это впервые, мы, советские экскурсанты, буквально замерли с открытыми ртами. Поражённые таким хранением произведений искусства, мы спросили, не копии ли это. «Нет, подлинники», – спокойно ответила экскурсовод и повернулась к соседней картине – великолепному позднесредневековому пейзажу с видом Пхеньяна. «А вот здесь, – сказала она с приличествующей случаю патетической интонацией, – мы можем увидеть место, на котором ныне величественно высится статуя родного Великого Вождя!» – и вновь ткнула указкой в картину, в то ее место, где был изображен холм Мансудэ. В то же время посвящённые всякой официальной тематике картины второго раздела хранятся вполне прилично и уж никто, разумеется, не помышляет о том, чтобы тыкать указкой в физиономию Ким Ир Сена, который изображен на большинстве картин раздела современной корейской живописи.

Говоря о корейцах, нельзя не подчеркнуть их невероятного, фантастического трудолюбия. Оно проявлялось во всем, повсюду. Да, положение северокорейской экономики было непростым, но если она всё-таки существовала и как-то функционировала, то это – заслуга миллионов людей, которые, трудясь в тяжелых, порою немыслимо тяжелых условиях, ухитрялись почти без помощи каких-либо машин и механизмов выполнять сложные операции, изготовлять довольно совершенные станки и оборудование.

Порядок и чистота в Пхеньяне поддерживались образцовые, несмотря на полное отсутствие любых уборочных машин. Все подметалось и выскребывалось, поребрики тротуаров белились, все деревья аккуратно обкладывались камешками, стволы их тоже белились. Но самое поразительное – это газоны. Никаких газонокосилок не было и в помине, так что газоны вручную... нет, не выстригались – выщипывались! Часто, идя по улице, можно было увидеть группу женщин, которые, сидя по-корейски, на корточках, руками или специальными пинцетиками выщипывали траву на газоне. Как-то мне пришлось увидеть и вообще грандиозную в своем роде картину: на центральной площади Пхеньяна – площади Ким Ир Сена, сидели на корточках два или три десятка кореянок и выщипывали траву, проросшую между бетонными плитами.

Как же живут сами пхеньянцы? Говоря об этом, нельзя забывать, что Пхеньян – это привилегированный город, право жить в котором даётся далеко не всем и жители которого имеют куда больше возможностей для удовлетворения своих материальных потребностей чем те, кто живет за его пределами. Тем не менее, назвать большинство пхеньянцев богачами никак нельзя.

С начала шестидесятых годов все снабжение в КНДР основывалось на карточной системе, носящей всеохватывающий характер. Нормируется абсолютно всё: от телевизоров до риса, от холодильников до ботинок, ассортимент товаров свободной продажи исчезающе мал. Без карточек в магазине можно, пожалуй, купить только книги да канцелярские товары. Фактически торговли как таковой в КНДР не существовало несколько десятилетий: с начала 60-х годов и до середины девяностых годов в стране ничего не продавалось, но всё распределялось. Цены на продукты, отпускаемые по карточкам, были, однако, низкими и носили скорее символический характер. Однако нормировалось абсолютно всё, поэтому-то на руках у населения, несмотря на низкий уровень заработной платы, скапливались деньги: ведь тратить их было некуда.

В середине 1980-х гг. средняя зарплата в Корее, по оценкам иностранных наблюдателей, составляла 60-70 вон в месяц, но сами корейцы в откровенных беседах часто называли мне ещё меньшую цифру: 50-60 вон в месяц. Зарплаты рабочих колебались от 45 до 100 вон (при средней – около 70 вон) и значительно уступали зарплатам чиновников и ИТР. Молодой инженер по окончании вуза, имея низший из четырёх инженерных разрядов, получал около 100-110 вон, а инженер высшего разряда – не менее 150 вон.

Даже в те, относительно благополучные, времена, до начала катастрофического обвала корейской экономики в 1991-1993 годах, меню пхеньянцев, по нашим понятиям, нельзя было назвать разнообразным. Повседневная еда состояла из чашки риса с кимчхи и чашки жиденького постного супа. Диета, разумеется, была сугубо вегетарианской, мясо большинству населения было практически недоступно. Запивали подобную пищу корейцы горячей водой или рисовым отваром, такие напитки, как чай или, тем более, кофе, были известны им более по книгам и фильмам. Жившие с нами в общежитии студенты – корейцы, за исключением детей крупных чиновников-ганьбу, чая никогда не пили и, когда мы угощали их, пробовали этот напиток впервые в жизни. Один из них даже, выпив чай, поинтересовался, нужно ли съедать оставшиеся на дне чашки чаинки.

В сравнительно благополучном 1985 году каждый взрослый работающий пхеньянец получал по карточкам в среднем примерно полкилограмма риса и/или иных зерновых в день. Для разных групп населения размер пайка неодинаков и может колебаться довольно существенно. Так, дети дошкольного возраста получали 300 г, школьники – 400 г, иждивенцы 300-400 г, работающие взрослые – 700 г, работники тяжелых профессий (шахтеры, металлурги, машинисты и т.п.) – до 900 г. Впрочем, реальные нормы были ниже, так как 15% пайка, как официально объясняли, «направлялась в стратегические запасы».

Вдобавок, часть этого количества выдавалась не собственно рисом, а кукурузой, ячменем или иными злаками. В Пхеньяне, как в привилегированном городе, доля риса в пайке тогда составляла примерно 50%, в то время как в провинции даже в лучшие времена три четверти зерновой нормы выдавалось ячменем или кукурузой. Кроме того, каждый месяц на человека полагалось 1-1, 5 литра растительного масла и около десятка яиц. Раз в год, перед приготовлением кимчхи – знаменитой корейской острой маринованной капусты – проводилась распродажа по карточкам капусты и, в небольших количествах, перца для заготовки на зиму.

Кроме того, корейцам в небольших количествах выдавали или, точнее, продают по карточкам рыбу (обычно минтай), пророщенную сою, картофель, раз в год они получают яблоки, соевый соус канчжан и соевый соус твенчжан. Хотя мне не удалось выяснить точные нормы снабжения этими продуктами, но ясно, что они, эти нормы, были очень малы: всё это (кроме, может быть, рыбы) появлялось на столе только по праздникам в виде лакомств.

По праздникам же (день рождения Ким Ир Сена, день рождения Ким Чжон Ира, день основания ТПК, Новый год) всем корейцам выдавались праздничные пайки, которые именовались «подарками Великого Вождя» или «подарками Любимого Руководителя». Обычно такой «подарок» представлял из себя полкило сахара и конфет, или кулек с фруктами. Детям в школах и детских садах давали к праздникам кулечки с печеньем, фрукты, при этом им объясняли, что это – выражение беспредельной заботы Великого Вождя, на которую они должны отвечать «пламенной верностью». Кроме того, в Пхеньяне (и только в Пхеньяне) школьники младших классов получали бесплатно по стакану молока в день. К праздникам по карточкам продавали мясо, из расчета килограмм на человека.

Таким образом, мясо и сахар – продукты для простого человека необычные, редкие праздничные деликатесы. Однако в питании, как и в уровне жизни в целом, существует заметный разрыв между народом и номенклатурой. Даже внешне чиновник отличается от простого человека и дело не только в том, что он лучше одет и из кармана френча у него торчит неизменная авторучка. Нет, всё гораздо проще: большинство чиновников толстые, с округлыми животиками, которые рельефно вырисовываются под их традиционными френчами. Им есть с чего отрастить жирок: по всему Пхеньяну раскиданы небольшие магазинчики без вывесок, часто с закрашенными, дабы не вводить народ во искушение, окнами. Это – закрытые распределители, в которых получают свои пайки чиновники. В отличие от старого Советского Союза, эта система привилегированного распределения существовала в КНДР почти что открыто. Вдобавок, чиновники высшего ранка часть своей зарплаты получали в валюте, что давало им возможность отовариваться в валютных магазинах (действительно, корейского начальства в таких магазинах было куда больше, чем иностранцев, а машины с номерами ЦК занимали всю автостоянку перед валютным универмагом «Раквон»). Мясо, яйца, молоко и прочие редкие деликатесы на столах чиновниках были каждый день.

Как уже говорилось, с начала восьмидесятых в КНДР вполне официально действовали рынки, до этого находившиеся на нелегальном или, как минимум, полулегальном положении. Купить на этих рынках можно многое, в том числе продукты. Сначала я хотел написать в не «купить», а «свободно купить», но не сделал этого. Да, на рынках, само собой, продукты можно было купить без карточек, но зато по невероятным ценам. Килограмм свинины стоил там 20 вон, то есть примерно треть средней зарплаты, а курица – от 30 до 40 вон. Понятно, что при таких ценах на рынке могли покупать продукты немногие и в исключительных случаях. Не лучше обстояли дела и с промтоварами. Цены на рынках во много (часто – в десятки) раз превосходили официальные – символические – цены, которые существовали на такие же товары в государственной торговле.

Если говорить об обеспеченности пхеньянцев потребительскими товарами, то начинать, надо, безусловно, с часов, так как в нынешней Северной Корее часы – предмет очень престижный, в значительной степени это показатель респектабельности человека. Дело в том, что часы стоили дорого: обычные советские часы, в те времена доступные любому ленинградскому старшекласснику, в КНДР в магазине продавались ни много ни мало за 300 вон, то есть сумму, равную почти полугодовой средней зарплате корейского рабочего. Покупка часов – событие. Я хорошо помню молодую пару (видимо, мужа и жену), которые ехали в троллейбусе и везли с собой только что купленные в Первом универмаге часы. Они сияющими глазами смотрели то на часы, которые держал в руках муж, то друг на друга, поминутно переглядывались и радостно улыбались. У них был праздник, они купили часы!

Кроме советских часов, у некоторых есть японские или швейцарские, которые, разумеется, котируются куда выше. Забавно, что на швейцарских часах рядом с традиционным «Омега» красными буквами по-корейски написано «Ким Ир Сен». Разумеется, делают подобные изделия по специальному заказу Северной Кореи. Такие часы в магазине не купишь, их вручают в качестве награды или, как говорят в КНДР, «подарка Великого Вождя» передовикам производства и чиновникам.

В середине восьмидесятых большинство семей в Пхеньяне уже имело телевизоры. Телевизоры есть японского, советского, китайского или корейского производства (последние сделаны по японской или румынской лицензии). Импортные телевизоры зачастую украшены корейской надписью, так что, видимо, изготовляют их по специальному заказу КНДР. В магазине черно-белый телевизор стоил 700-900 вон, но только одних денег для покупки недостаточно, кроме них требовался ещё и специальный ордер. Получить его можно на месте работы, но для этого сначала нужно провести несколько лет в ожидании своей очереди.

У самых обеспеченных были и магнитофоны, либо купленные в валютных магазинах или с рук на черном рынке, либо привезённые из-за границы. Даже в университете, где учились в основном дети элиты разных рангов, магнитофоны имели немногие, как говорили мне сами студенты – лишь около 10% всех учащихся. Еще менее доступны населению холодильники, которые были только у высших чиновников, да и то далеко не у всех. Конечно, холодильники красовались на витринах Первого универмага, но вот купить их можно только по ордерам, а получить ордер на покупку холодильника – дело чрезвычайно сложное. Кроме того, они довольно-таки дороги, простейший холодильник корейского производства стоил 300 вон, так что даже в Пхеньяне они были только у очень небольшой части населения, в лучшем случае – у каждой сотой семьи. Любопытно, что в 1980 г. делегаты VI съезда ТПК после съезда получили в «подарок от Великого Вождя» огромные, ультрасовременные холодильники, на которых крупными буквами по-корейски было написано «Пэктусан». Правда, более зоркие и наблюдательные увидели в укромном месте другую надпись – «made in Japan», но ценность подарка от этого только увеличилась.

Вообще-то в Северной Корее постоянно приходится сталкиваться с подобными мистификациями, когда на иностранное изделие наклеивается корейская этикетка. Часто это явно делается изготовителем (может, за определённую мзду от заказчика, то есть Кореи), но иногда возникало подозрение, что подобная подмена – результат корейской самодеятельности. Как бы то ни было, но весьма забавно было увидеть в Мёхянсане в гостинице, сверхсовременный по виду телефон с корейской надписью «Тэдонган», а, перевернув его, прочесть «Hitachi». полях. Однажды знакомые болгаре жаловались мне, что с компьютеров, которые Северная Корея закупила в Болгарии, немедленно по получении сняли все таблички, которые указывали на то, где они были сделаны. С этим несколько поспешили, так как компьютеры с отодранными табличками увидели болгарские инженеры, которые приехали в Корею их налаживать.

И, наконец, немного о жизни тех немногочисленных иностранцев, которые волею судьбы или начальства оказались в самом закрытом обществе мира. Эта жизнь представляет собой некоторый интерес, и, наверное, заслуживает того, чтобы уделить ей десяток-другой строк.

Иностранцев в Пхеньяне немного, так что они привлекали всеобщее внимание, а в окраинных районах города прямо-таки производмлм сенсацию. Взрослые оглядывались на них, дети помладше бежали за ними целыми толпами, радостно вопя: «Дядя-иностранец, дядя-иностранец!», а дети постарше почти никогда не забывали снять шапку и, поклонившись, поздороваться. Постоянно уступали иностранцам место в метро, в транспорте. Вместе с тем, корейцы избегали разговаривать с иностранцами, в особенности днём и в общественных местах – видимо, это небезопасно. Вплоть до начала 80-х гг. прохожие часто даже не отвечали на вопросы иностранцев и порою одно обращение иностранца к корейцу на улице вынуждало последнего, пробормотав: «Извините», обратиться в бегство. Впоследствии положение изменилось к лучшему. По вечерам и в малолюдных местах пхеньянцы стали даже сами заговаривать с иностранцами.

Сколько всего иностранцев было в Пхеньяне в 1984-1985 гг.? Не берусь оценивать их число, но думаю, что вряд ли в этой стране с ее двадцатимиллионным населением жило или находилось более полутора тысяч иностранных граждан (включая туристов). Действительно, в Корее около 20 посольств, по большей части с небольшим штатом в 5-10 человек (с женами и детьми – человек по 20-30 в каждом), кроме того – около сотни иностранных специалистов и членов их семей, да пара сотен студентов. Кроме того, летом в стране обычно находилось 2-3 группы советских туристов, группы японских корейцев и представителей всяческих обществ по изучению идей чучхе, а также несколько мелких делегаций.

Большинство постоянно живущих в Корее иностранцев – это дипломаты и сотрудники различных посольств и представительств. Надо сказать, что посольств в Пхеньяне было немного, ибо большинство стран, у которых есть дипломатические отношения с КНДР, обычно назначало по совместительству послами в Корею своих послов в КНР. Около 1980 г. в Восточном Пхеньяне был построен посольский квартал, где разместились большинство посольств и представительств. На западном берегу Тэдонгана осталось лишь несколько самых больших посольств, персоналу которых не хотелось расставаться с обжитыми местами. Там, вдоль проспекта Сынни (в недавнем прошлом – проспекта Сталина) расположились два крупнейших посольства: китайское – у перекрестка с улицей Пипха и советское – у театра Мансудэ, а также посольства поменьше – чешское и румынское.

Вообще, говоря о положении иностранца в Корее, надо учесть беспрецедентную отрезанность его от нормальной корейской жизни. Мне не раз приходилось убеждаться, что даже те, кто, казалось бы, имеет некоторое представление о северокорейских делах, всё-таки серьезно недооценивают степень этой изоляции. Иностранец в КНДР ныне не имел права без сопровождающего-корейца и специального разрешения посещать многие учреждения, порою даже самые безобидные, вроде кинотеатров и большинства музеев, ему никогда не удавалось спокойно поговорить с корейцем, если тот не входил в число людей, работающих с иностранцами и должным образом проверенных и проинструктированных «компетентными органами», на улице он мог, самое большее, спросить дорогу и, изредка, переброситься парой слов о погоде. Ни о каких неформальных контактах, неофициальных встречах с корейцами не могло идти и речи. Откровенный разговор с иностранцем может стоить жизни, и это хорошо знал каждый житель Пхеньяна.

Студенты-иностранцы (в университете имени Ким Ир Сена их было около 20) жили в отдельном общежитии, и их контакты с корейскими студентами тоже были сведены к минимуму. В частности, иностранцы занимались в своих группах, сформированных строго по национальному принципу. Студенты из одной страны учились вместе даже в том случае, если уровень их подготовки был разным. Совместное с северокорейскими студентами посещение лекций было запрещено. Как ни парадоксально, но не могли мы даже пользоваться библиотечным каталогом (иностранцев просто не пускали в помещение, где он находился), а книги по указанной нами тематике подбирались самими корейцами. Правда, в общежитии в каждой комнате студент-иностранец жил вместе со студентом-корейцем (разумеется, отобранным и тщательно проверенным). С точки зрения языковой практики это было весьма полезно, хотя в действительности северокорейские власти преследовали совсем иные цели. Теоретически наши соседи должны были, во-первых, вести среди нас пропаганду идей чучхе (этого не делал никто), а, во-вторых, доносить о наших словах и делах по начальству. Каждый вечер в 18:30 специально прикрепленный к общежитию сотрудник службы безопасности собирал всех студентов для отчета. Впрочем, несмотря на то обстоятельство, что наши соседи должны были шпионить за нами, многие из них оказались умными и интересными людьми, вдобавок, часто относящимися к режиму с неожиданным критицизмом.

Однако, иностранные студенты – это сравнительно небольшая часть иностранной колонии в Пхеньяне. Большинство постоянно живущих в Пхеньяне иностранцев – это сотрудники посольств и их семьи. Расположившийся в Восточном Пхеньяне посольский квартал застроен небольшими особняками современной архитектуры. В этих зданиях дипломаты обычно и работали, и жили вместе со своими семьями. Как мне объяснили, это было связано не столько с соображениями удобства и безопасности, сколько с тем, что в течение долгого времени у иностранцев в Пхеньяне отсутствовала возможность снимать в городе более или менее благоустроенные квартиры. Разумеется, не следует понимать это так, что дипломаты могли снимать квартиры в тех же домах, где живут и корейцы, пусть даже и привилегированные. Для иностранцев существовали специальные дома, где они, разумеется, находятся под постоянным наблюдением корейских спецслужб.

Совсем рядом с мостом Тэдонгё, на восточном берегу Тэдонгана располагалось небольшое двухэтажное здание дипломатического клуба. На первом этаже его был ресторан и кинозал, в котором по вечерам показывали иностранные фильмы (разумеется, не голливудские боевики, а фильмы социалистических стран), а наверху – танцевальный зал с баром, биллиардная и кабинеты для бесед и игры в карты. Открылся клуб весной 1984 года и быстро стал любимым местом встреч иностранцев, в том числе и неофициальных деловых свиданий дипломатов. Само собой, ни у кого не вызывает сомнения, что корейские спецслужбы предусмотрительно оборудовали клуб всем необходимым, поэтому-то серьезные разговоры велись в полумраке танцевального зала, где оглушительный вой дискомузыки делал бессильной подслушивающую аппаратуру.

Центрами бытового обслуживания иностранцев стали гостиницы. При них расположены магазины и киоски, в том числе и книжные, парикмахерские, прачечные и другие подобные учреждения. Только для иностранцев работает единственная в городе химчистка при гостинице «Пхеньян». Недалеко от главных гостиниц находится и валютный универмаг «Раквон» («Рай»), в котором для иностранцев и высокопоставленных чиновников продавались разнообразные потребительские товары.

Весной 1985 года при гостинице «Чхангвансан» открылось большое кафе-мороженое, одно из первых в Северной Корее совместных предприятий, партнером в создании которого стали японские корейцы. Японцы обучили весь персонал, оформили зал в хотя бы относительном соответствии с требованиями мирового дизайна, оборудовали кухню. Это заведение, действительно, какоето не совсем северно-корейское не только по оформлению, но и по духу. Даже официантки там носили не обычную в КНДР, самим Ким Ир Сеном предписанную прическу с завивкой, а все, как одна, коротко стригут волосы на японский манер, не завивая их (по-моему, эта прическа действительно больше идет кореянкам). Более того: у официанток в этом кафе не было даже обязательных для всех корейцев значков с изображением Вождя! Как им удалось добиться этой неслыханной привилегии – не берусь сказать, но факт остается фактом: когда сидишь в этом кафе, в котором нет даже вездесущего портрета Ким Ир Сена, то ничто, в общем, не напоминает о том, что ты – в Северной Корее. Ходят в это кафе иностранцы и представители «золотой молодежи», сынки чиновников из соседнего правительственного района.

Для очень немногочисленных западных туристов и иных визитеров зарезервирована небольшая, но комфортабельная гостиница «Потхонган», рядом с которой прилепилось низкое строение «Ансан-клаба», где проводят свой досуг граждане капиталистических стран. В этом учреждении к услугам дорогих иностранных гостей в начале 80-х гг. была не только изысканная кухня, но и проститутки, которых северокорейские власти приглашали по контракту из стран Юго-Восточной Азии. Помню, как один индонезиец, с которым я в силу обстоятельств вынужден был довольно часто разговаривать, всё время жаловался зимой 1985 г., что у таиландских проституток кончился срок контракта и они уехали, а их филиппинские коллеги должны будут приехать только в апреле, так что этому индонезийцу оставалось лишь маяться и ругать местные власти за проявленную нерасторопность. Однако судьба этого заведения оказалась печальной: в конце концов этот публичный дом (быть может, единственный публичный дом в современном мире, чьим владельцем являлось государство) прогорел из-за нехватки клиентов.

Из иностранцев в Пхеньяне чаще всего встречались японцы, точнее, японские корейцы, представители Чхонрёна, пропхеньянской организации японцев корейского происхождения. Корейское правительство в своей японской политике делает ставку на широкое использование живущих в Японии корейцев. Делегации и группы Чхонрёна постоянно встречаешь в Корее, ими буквально забиты гостиницы и курорты для иностранцев. Особенно много среди них студентов. Путешествуют они обычно группами, все в одинаковой форме, аккуратные, подтянутые и очень японские, очень непохожие по своему виду на северокорейцев. Единственное, пожалуй, что объединяет их с корейскими студентами – это постоянные построения, переклички и поверки, которые проводятся даже в вестибюлях гостиниц. Выглядит это довольно странно: из кучи одинаково, но очень элегантно одетых парней и девушек вдруг выскакивают двое или трое и начинают хорошо поставленным строевым голосом отдавать приказы: «Становись! Равняйсь! Смирно!». В несколько секунд толпа преображается в нечто, более похожее на роту пехоты, чем на группу туристов.

Впрочем, туристов не очень много, особенно зимой, так что обычно в это время пхеньянские гостиницы пустуют. Впрочем не слишком переполнены они и летом, так что странно, что в конце восьмидесятых в северокорейской столице при французском участии была построена огромная гостиница «Коре»

***

Такой увидел я северокорейскую столицу 15 лет назад.

Что же изменилось за это время? Как сейчас ясно, в 1985 г. Северная Корея доживала последние спокойные годы. Еще существовал социалистический лагерь, который предоставлял Корее рынок сбыта для ее товаров. Советская помощь, пусть и небольшая, продолжала поступать в страну и поддерживать ее экономику на плаву. Еще в конце восьмидесятых годов Северная Корея позволяла себе организовывать дорогостоящие престижные мероприятия. В 1989 г. с большой помпой был проведен Международный фестиваль молодежи и студентов, традиционное молодежное мероприятие левых сил. Он должен был стать пхеньянским ответом на успех Олимпийских Игр 1988 г., проходивших в Сеуле (кстати, он, похоже, оказался последним фестивалем такого рода). К фестивалю был построен новый престижный район в Западном Пхеньяне и начато строительство грандиозного 105-этажного отеля. Впрочем, последнее строительство носило откровенно престижный характер: по слухам, Ким Ир Сен никак не мог смириться с тем, что в Сеуле – столице конкурентов – высится 65-этажный небоскреб, самый высокий во всей материковой Восточной Азии. Лихорадочное строительство совершенно ненужного монстра должно было быть завершено к лету 1989 года, но сил на это не хватило. Вскоре положение северокорейской экономики резко ухудшилось, так что о завершении работ уже не могло идти и речи. В результате исполинская пирамида с недостроенными последними этажами так и высится над северокорейской столицей.

Топливный кризис привел к тому, что машин в Пхеньяне стало еще меньше, чем раньше. С другой стороны, появился трамвай. Люди одеваются разнообразнее, времена френчей давно прошли, но на лацканах пиджаков по-прежнему висят значки с портретами Ким Ир Сена (с недавнего времени к нему добавили и изображение Ким Чжон Ира). Начавшийся после 1995 года голод вынудил власти ослабить контроль над передвижением по стране, а также терпимее относиться к частной торговле. Однако портреты Кимов, как и раньше, висят на всех площадях, а их громкоговорителей гремят безостановочные военные марши...

Недостроенная 105-этажная громада вот уже 10 лет высится над Пхеньяном, постепенно приходя в негодность и разваливаясь...

 


Читайте:


Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Социалистические революции в мире:

News image

Социалистическая революция

Социалистическая революция, пролетарская революция, высший тип социальной революции, осуществляющей переход от капиталистической общественно-экономической фор...

News image

Культурная революция

Культурная революция — понятие «К. р.» впервые ввел в марксистскую науку в 1923 г. В

News image

Репрессии в период правления Батисты (Куба)

Репрессии в период правления Батисты — политические преследования, осуществлявшиеся со стороны гражданских властей и вооружённых сил Кубы во время нахождения ...

Коммунизм:

Ленинско-сталинская платформа в КПРФ

News image

Ле нинско-ста линская платфо рма в КПРФ (позже - Марксистская, Ленинско-сталинская платформа в коммунистическом движении) - объединен...

Советы

News image

Советы — всенародно избираемые органы власти в СССР, самые представительные и массовые организации, сочетающие в себе черты госуда...

Неокоммунизм

News image

Неокоммунизм (от лат. communis — община, общинное, neo — новый) — деятельность, направленная на развитие и претворение в жизнь идей к...

Культ личности И. В. Сталина

News image

Культ личности И.В.Сталина — чуждое принципам марксизма-ленинизма[источник?] искусственное [источник?]преувеличение и возвеличивание ...

More in: Энциклопедия коммунизма

Хроники революций:

Чжан Сюэ-лян

News image

Чжан Сюэ-лян (р. 1898), китайский военный и политический деятель. Сын милитариста Чжан Цзо-линя. После гибели отца в 1928 стал п...

Синчжунхой (Общество возрождения Китая)

News image

Синчжунхой (Общество возрождения Китая), первая китайская революционная организация, созданная самим Сунь Ят-сеном в 1894 в Гоно...

Ихэтуаньское восстание

News image

Ихэтуаньское восстание, антиимпериалистическое восстание крестьян и городской бедноты Северного Китая в 1899-1901. Инициатором в...

Коммунистическая партия Кореи

News image

Коммунистическая партия Кореи создана в апреле 1925 в обстановке подъёма в Корее национально-освободительного движения, усиливше...

Реакция коммунистических партий на японских захватчиков 1937—45

News image

Национально-освободительная война китайского народа против японских захватчиков 1937—45, началась 7 июля 1937 в ответ на вторжен...

Ким Ён Нам - 5-й Министр иностранных дел КНДР

News image

Родился 4 февраля 1928 года в Пхеньяне. Образование высшее. Член Трудовой партии Кореи с 1946 года. В 1944—1945 гг

Красное движение:

Пролетарий

News image

Пролетарий – значение слова происходит из латыни: proletarius – «неимущие». Пролетарии – это социальный класс людей, вынужденных жить пр...

Использование газа

News image

Газ успешно применяется в сфере народного хозяйства как отличный вариант топлива в быту, промышленности. Используется газ также в качестве с...

Пролетариат

News image

Значение слова «пролетариат» происходит из латыни, proletarius – «неимущие». Синоним слова «пролетариат» - «рабочий класс», т.е. это кла...